Уже в такой ранний час в ванную комнату собралась длинная очередь. Пожалуй, по этой причине Пётр и ставил будильник на столь ранний час: на протяжении своей работы он успел до секунды высчитать распорядок своего утра.
Полная женщина, стоящая впереди, одёргивала капризного сына, который то и дело хотел плюхнуться на пол – просто так, из вредности.
- Ух, смотри, Васька, сдадим мы с отцом тебя «халату», он и заберёт тебя в мешок!
Мальчик тут же успокоился, стал смирно и стыдливо начал разглядывать пол.
«Халатами» в народе называли старьёвщиков, которые ходили по дворам и собирали, кто что вынесет: то галоши изношенные, то старорежимные шляпки со страусовыми перьями. Образовалось такое странное прозвище, возможно, от слова «хлам», которое старьёвщики, в большинстве своём татары, невнятно выкрикивали, а может, оттого, что ходили они в стёганых халатах. Они носили полосатые мешки из матрацной материи, которые действительно пугали детей: своими глазами они видели, как мешок этот «поглощал» всякую всячину. Куда она девалась, что с нею делали, никто не знал. Что мешает этим самым «халатам» в действительности схватить малыша и утащить его в никуда?
Едва завидя старьёвщика, вошедшего во двор, из окон высовывались хозяйки, спускались к нему (или же он поднимался к ним) и начинался отчаянный торг. Каждую тряпку, каждую никудышную вещицу рьяно отстаивали за «достойную» цену.
Ванная в коммунальной квартире номер 6 была типичная, ни дать ни взять. У стены стоял умывальник – громоздкое, хлопотное сооружение из мрамора, с зеркалом, а сзади в цинковый ящик наливалась вода, спереди – краник. Внизу под раковиной стояло ведро, куда стекала грязная вода; чистую наливали специальным кувшином – белым, эмалированным. Этот кувшинчик стоял рядом, в углу и был украшением всей ванной комнаты. Умываться с помощью такого сооружения было непросто – приносить-уносить воду каждый раз дело ещё какое хлопотное, зато тратили её экономно: наливали ровно столько, сколько нужно, не плескались и не лили попусту: ведь каждое ведро требовало труда. Таким образом, все затраты были разумны, и умывальник заставлял соблюдать режим экономии. В кухне уже был водопровод, но вот в ванную проводить не стали, мол, пусть люди бережнее к ресурсам Союза относятся.
Все полки были заставлены общим бытовыми мелочами: жестяными банками с мыльным порошком, коробочками с зубным порошком, а не по годам кокетливая девушка хранила в ящичке свои щипцы для волос. Сосед сверху всегда ставил на видное место свой импортный, заграничный Gillette. Пётр в который раз неодобрительно покосился на это зажиточное приобретение: к чему везти из Америке, если дома, на родине есть гораздо лучше?
Зайдя на кухню, уже приведя себя в порядок, Бурда с не без удовольствия отметил, что на кухне пока что было не так много народу и – вот так сюрприз – свободный примус! Расчистив себе свободный от множества алюминиевых кастрюль пяточёк стола, Пётр практически на автомате сготовил себе типичный завтрак: тарелка перловой каши с налитым в тяжёлый гранёный стакан чаем. Есть приходилось быстро – остальные жильцы ждали, когда освободиться место и они тоже смогут поесть. С этим у него, как у человека, знающего цену времени, проблем не было.
И вот, спустя считанные минуты, Бурда вышел во двор.
Двор составлял неотъемлемую часть жизни любого городского дома. Здесь знали и обсуждали жильцов, осуждали пьяниц и хулиганов, женщины жаловались и на своих детей и мужей: одним словом, создавалось мнение. Наверное, всё это держалось на какой-то.. общности двора: прачечная была общая, хозяйственные дела также соединяли жильцов всего дома.
Во каждом дворе, в полутёмной нише, таилось немаловажное большое сооружение с чугунной крышей на блоках – помойка. Туда сносили помои, остальной же мусор сжигали в печках. Каждое утро приезжала телега с высоким зелёным ящиком. В это время двор пустел, а жильцы закрывали окна поплотнее: удушающий липкий запах был просто невыносимым.
К счастью, Бурда всегда выходил после этой неприятной «процедуры» и мог наслаждаться уже свежим запахом утра.
На натянутых меж деревьев верёвках трепыхались и хлопали на ветру сушившиеся простыни. Из прачечной на углу дворе валил клубами горячий пар, а внутри, в белом тумане, среди корыт, баков и чанов, женщины уже кипятили, стирали и полоскали белье. Сегодня как раз был день Большой Стрики, тяжёлый не только для прачек, но и для их детей: ребята помогали носить дрова, развешивать тяжёлые мокрые простыни. Так как осень была на удивление тёплой, их ещё развешивали на улице, а не на чердаке, как это делали зимой, в дожди или просто холодную погоду. Бурда вежливо и чисто автоматически поздоровался со спешившей в прачечную молодой женщиной, которая несла с собой стиральную доску из гофрированного оцинкованного железа.
Низкая дверь в подвал была открыта, и из тёмного дверного проёма веяло сыростью. Там, разделённые на клетушки, хранились семейные дрова, купленные на дровяных складах. Покупатели выбирали тщательно, тратя на это уйму времени: важно, чтобы дровишки не сырые были, преимущественно из берёзы или ольхи. Хотя берёзовый швырок стоил дорого, поэтому комбинировали: столько-то берёзовых, столько-то сосны, осины – судили по средствам. Вычисляли, сколько кубометров уйдёт на печки, считая кухонную плиту и прачечную, затем нанимали телегу, которая доставит дрова со склада прямиком в подвал. И каждый складывал свои дрова в свой же отсек, а если места не хватало, то во дворе, сооружая поленница. Тут же во дворе их пилили и кололи. Кто не мог поднять дрова к себе на верхние этажи, нанимали дворника, которому платили потом с вязанки. А вязанку-то мерили на специальной мерке, которая стояла во дворе для общего пользования. И уже дома, за печкой, дровишки сушились для растопки.